Лидия Самсоновна Разумовская

январь 2008, Санкт-Петербург

полный текст

 

... Вижу темную комнату. Окна закрыты фанерой, стекол нет. Посредине остывшая буржуйка: все, что может гореть, уже сожжено. На кровати покрытый тремя одеялами ты. Твои большие глаза превратились в узкие щелочки, лицо отекло до неузнаваемости. Неужели это ты, Левушка?

– Ваш мальчик не болен, - говорит врач рыдающей маме. – Он умирает от голода.

Не доведись никому услышать такое…

Я только вчера сдала кровь. Мне дали 100 граммов масла, настоящего сливочного масла, и половину белого кирпичика. В банке у меня каши. Они все разные и все по 100 граммов . За два дня набралось шесть каш. Это занимает полбанки. Жалкие крохи, но можно накормить тебя. Мы сжигаем последний том Тургенева и по ложечке вливаем подогретое масло в твой рот. Вначале ты не можешь глотать, потом делается легче. Ложечку масла, ложечку каши. Много сразу нельзя, да и откуда взять много, но ты открываешь глаза. Это один из самых счастливых моментов моей жизни…

Потом ты оказался в стационаре. Были такие островки спасения в погибающем городе. В стационаре постоянно топилась буржуйка и три раза в день давали какое-то горячее варево, называемое едой. Ты подробно рассказал об этом потом в своей незабываемой книге «Дети блокады». Но я о другом. Полуживой, умирающий, ты оттуда посылал маме крохотный кулечек сахарного песку, отрывая от себя. Кто бы такое мог?

К сожалению, жизнь не знает сослагательного наклонения. Нельзя говорить «если бы» и верить в то, что это что-нибудь бы изменило. Если бы не поехали в эвакуацию, может, тебя призвали бы в армию из Ленинграда, и не было бы стольких страданий в учебном полку. Если бы в Угорах ты учился в школе, тебя бы не призвали в 1943 году, а в 45-м уже закончилась война. Если бы можно было прожить одну жизнь на черновик, а другую начисто. О чем и к чему говорить?

Ты сказал: «Вторую такую зиму мне не пережить», и мама уехала, оставив папу, дом, думая, что спасает тебя.

В детдоме в Угорах ты ожил, хотя было очень голодно. Все-таки это не шло ни в какое сравнение с блокадной зимой. Пережив такое, сразу повзрослел, почувствовал себя мужчиной, всю тяжелую работу по дому взял на себя, заботился о маме, о сестре. А как ты любил своих воспитанников, работая вожатым в детдоме! Они стайками ходили за тобой: ты был неистощим на выдумки, играл с ними, шутил, учил рисовать. Сам разрисовал стены комнаты «Сказками» Пушкина. Тебе было всего 17 лет, когда пришла повестка из военкомата. Свое восемнадцатилетние ты встретил на фронте. Мама говорила, что, получив повестку, ты прыгал от радости. Свершилось – ты шел защищать Родину!

Письма с фронта шли бодрые. Ни одной жалобы, все нормально. О том, что было – узнали через много лет из твоей книги «Нас время учило». Буду помнить до конца дней своих эту страшную картину: у костра греются уставшие после боя, продрогшие солдаты, а в сторонке ты – наш любимый, наш Левушка – разжигаешь свой отдельный костер: к общему тебя не пускают. Ты – еврей! В бою ты равный, к тебе относятся, вроде, с уважением: еще бы, ты, несмотря на очки, стреляешь лучше других. На отдыхе тебя презирают, тебя гонят. Ты – еврей! Слезы мешают мне писать. Господи! Неужели это было с тобой?

А потом пришло страшное известие о твоем ранении. Об этом я не могу писать: слишком больно…

Ты долго лежал в Москве в одном из лучших госпиталей. Потом тебя, родившегося и выросшего в Ленинграде, какой-то хам-чиновник отказался прописать в городе, лишив тем самым возможности вернуться домой. Тогда я написала письмо в Наркомат Обороны с просьбой разобраться в этой дикости. Как ни странно, но тебя перевели в родной город, в госпиталь на Демидовом переулке, совсем недалеко от меня. И вот я иду на первую встречу с тобой. Это очень страшно! Очень… Сегодня в нашем госпитале на ужин пирог с повидлом (уже 1945-й год, и мы не голодаем, хотя есть всегда хочется). Бережно заворачиваю свою порцию в листочки, вырванные из тетради в клетку. Мне, как и раньше, хочется тебя побаловать. Я забываю на минуту, что ты уже взрослый, воевавший, много страдавший мужчина. Для меня ты маленький, хотя тебе уже 19 лет.

У входа в госпиталь целая толпа молодых раненых ребят. Прошу вызвать брата.

– Разумовский! Иди, к тебе невеста пришла! – кричит один.

– Левка! Ты что копаешься? Девушка к тебе пришла, а ты не торопишься!

Осторожно обнимаю брата.

– Горько! – кричат эти дурачки. – Когда свадьба?

Стараюсь не смотреть на пустой рукав: не надо сейчас об этом. Жив, жив наш Левушка! И ты гладишь меня по голове, пытаешься успокоить. Ты, а не я…

А потом началась твоя долгая героическая жизнь – именно героическая, другого слова не подобрать.

Никогда, ни в чем не давал себе поблажки. Рассказать кому-нибудь – не поверят.

Стал скульптором. Закончил Высшее Художественное училище имени Мухиной. Всего несколько слов, а за ними – годы напряженного труда, творчества, страданий. Сколько их выпало на твою долю! Об этом никогда, ни одного слова. Журналистов, которые поражались, которые хотели о тебе писать, к себе не подпускал: боялся, что начнут жалеть.

С первой стипендии купил маме теплый платок, оставшиеся деньги отдал на хозяйство. На одной сессии получил на экзамене тройку. Сразу лишили стипендии. Ничего не сказал дома. Устроился на работу и каждый месяц приносил маме деньги.

Помню огромный зал Художественного училища, почему-то круглую сцену, ряды кресел амфитеатром. Мы сидим где-то наверху: оттуда лучше видно. В зале вся наша семья: папа, мама, Мирра и я. На сцене двухметровый летчик надевает рукавицы. Вот сейчас он сядет за штурвал самолета. Это твоя дипломная работа, недаром «Повесть о настоящем человеке» - любимая книга. «Замечательное произведение!» – говорит на защите твой учитель профессор Таурит. Ты счастлив: ты добился, ты сделал это вопреки здравому смыслу, наперекор всему! У нас влажные глаза, мама плачет, не скрывая слез. Как мы гордимся тобой! Наш суровый, строгий папа растроган до предела.

Твой летчик до сих пор стоит в Московском парке Победы как свидетельство твоей неукротимой энергии, твоего упорства, твоего таланта.

 

полный текст